(К 210-летию классика. Субъективные заметки)
Если Пушкин – «наше всё», то Гоголь – «всё остальное». Его «Вечера на хуторе близь Диканьки» сравнимы разве что со сказками того же Пушкина: и то, и другое приходит к нам в детстве и остаётся на всю жизнь. Мистический дух гоголевских повествований захватывает и не отпускает. По сравнению с западными образцами, у Гоголя даже нечисть такая близкая, такая родная… Оседлал Вакула чёрта и полетел в Санкт-Петербург, за черевичками, то есть туфельками, самой императрицы. Трудно себе представить, чтобы кто-нибудь попробовал оседлать демона Ктулху, а вот свой парень, кузнец – Раз! И – в Питере! По красоте же описания полёт Вакулы вполне сравним с полётом булгаковской Маргариты. Недаром М.А. Булгаков считал себя учеником Н.В. Гоголя. А как великолепна гоголевская «Страшная месть»! Духом страшного и славного прошлого наполнены картины природы, захватывают образы старого колдуна, всадника Ивана и предавшего его Петра… И ведь каким чудным языком описано всё!
Гоголя надо читать медленно, наслаждаясь
каждой фразой. Ведь язык — это не только носитель информации, язык – это и
изобразительное средство. А вспомним «Миргород», продолжение «Вечеров…». Какая
пышность слога! Страшный и завораживающий мир «Вия», или скучный и смешной, а
порой и актуальный мир «Повести о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном
Никифоровичем». Не из житейского ли абсурда, обозначенного Гоголем, вырос и
великий абсурдист 20 века Даниил Иванович Хармс?





